они же крашеные, не потекут, на совесть сработаны.—Глаза его с голубым отливом высказывают недоумение: дескать, что же плохого я сообщил?
—  Поглядим позже,— соглашается Назаров.— Тут на месте стоять опасно...
К Севастополю стекались остатки частей разгромленной 17-й армии — все, что уцелело на Перекопе, Ишуни. Теперь фашисты сдерживали наступающих с одной целью — спастись, погрузиться на пароходы.
—  Еще один бросок,— смахивает с лица пот быстрый, порывистый Владимир Дровник; когда он оказался в цепи автоматчиков — Петр и не заметил.
Вверх взлетает долгожданная ракета. И тотчас немцы начинают отстреливаться. Бойцы сталкивают в темно-синюю воду, только что сколоченные плоты. Кто-то тащит гробы, только не черные, как уверял Алешкин, а свежеоструганные, но действительно крепко сбитые.
—  Счастливого плавания!
Но тут не до шуток. Петр Лукьянов видит, что рядом на обломках бревен примостился Назаров. Взял бы его на плот, да тот не выдержит и одного лишнего килограмма.
—  Доберешься, Петр Назарыч?